Детство, опалённое войной: воспоминания о времени, когда взрослеть приходилось слишком рано

Воспоминания моей тёти Екатерины Барахтиной‑Пальцевой, бережно записанные её дочерью, переносят нас в суровые 30—40‑е годы прошлого века. За каждой строкой — не просто факты, а живая судьба поколения, вынесшего на своих плечах невыносимый голод, пронизывающий холод, горечь потерь и изнурительный, непосильный труд.

Тёти Кати не стало три года назад. Она ушла в 94 года, оставив нам самое ценное — свою память. Да, с годами она стала капризной, порой путала события, но главное, что сохранило её сердце, она успела передать детям и внукам. А теперь, благодаря этим записям, достанется и нам, племянникам.

Детство в селе, которого больше нет

Мой дед Алексей Михайлович Барахтин (1910 г.р.) и бабушка Агриппина Александровна Горбунова (1908 г.р.) жили в селе Читинской области. Села этого сегодня не найти на карте — оно исчезло, растворилось во времени, как и тысячи других деревень, перемолотых историей.

Семья была колхозной. Жили, как все вокруг, — впроголодь, в работе от темна до темна.

В 1932 году у них уже подрастала дочка Катя. В том же году деда Алексея призвали в армию. Бабушка осталась одна, ждала второго ребёнка. Вскоре родился сын — мой отец, Иннокентий. Дома его звали ласково и просто — Кеша.

А Кате свидетельство о рождении выдали гораздо позже. Возраст тогда определяли «по зубам» — на глазок, примерно. Сама тётя Катя всю жизнь была уверена: настоящий её день рождения — 16 декабря, а год в бумагах записали неверно. Но кого тогда спрашивали? Время было такое — не до точностей.

Дед Алексей считался человеком грамотным — работал бухгалтером. Его отца в народе прозвали «Богомолом». Алексей и Агриппина под венец так и не встали: батюшка отказал, посчитав их дальними кровными родственниками. По той же причине не крестили и Катю.

Лишь через долгие годы, когда тёте исполнилось девяносто, её дочь, забрав мать к себе в Кемерово, окрестила её. Словно поставила точку в истории, тянувшейся из позапрошлого века.

«Помню 37-й год…»

Воспоминания тети Кати — это не гладкий рассказ, а осколки, врезавшиеся в память на всю жизнь.

«Мне было восемь лет. Жили мы очень трудно. Мужиков почти не осталось — одни старики да дети. Отца призвали в 32‑м, а вернулся он только в 46‑м, когда у нас уже отчим был».

В школу Катя не ходила — не в чём было. День за днём она нянчилась с братом Кешей. Мать работала с утра до ночи, а Катя была за старшую.

Однажды в дом пришёл учитель — набирал первый класс. Увидел Катю, её платье — сплошные заплатки — и настоял, чтобы мать отправила её учиться. Педагог снял с себя чёрную сатиновую рубаху и отдал её матери, сказав: «Сшейте платье и отправляйте девочку в школу!»

Так у Кати появился первый в жизни шанс. Она проучилась два года — жадно, с великим старанием. За хорошую учёбу ей подарили настоящее платье. Радости той было не передать.

Голод, война и похоронка

В 1939 году, так и не дождавшись вестей от мужа, бабушка вышла замуж во второй раз. Семья переехала в другое село. Отчим был человеком добрым, детей не обижал. Вскоре его отправили на войну в Монголию. Вернулся живым — повезло.

Бабушка работала дояркой, потом на бутаре. Дети часто оставались голодными. Спасала соседка: подкармливала жареной на печке пшеницей. Для Кати и Кеши это было лакомством — вкус, который не забыть.

А в июне 1941‑го грянула Великая Отечественная. Отчима забрали на фронт, а в октябре родилась Клавдия — третий ребёнок. Гланя — так звали её дома.

Бабушка бросила работу — надо было кормить детей. Летом спасали грибы, ягоды, огород. Зимой — только работа.

Председатель колхоза предложил матери устроиться в заготзерно. Кешу отправили на заимку — охранять скот. А маленькую Главдею, у которой уже проявился рахит, определили на курорт. Присматривать за ней и ещё за несколькими детьми поручили Кате. За это обещали кормить.

С фронта пришло письмо от отчима: «Груша, расти детей. Нас готовят на передовую. Вернусь — будем жить браво!». Однако вскоре пришла похоронка. Все заботы легли на плечи бабушки и Кати — девчонки, которой едва исполнилось двенадцать.

Лес, покос и «тошнотики»

Зимой Катя вместе с другими колхозницами — женщинами и подростками — валила лес на дрова.

«Норма была — два кубометра в день на человека, — вспоминала тётя Катя. — Девчонки все молодые, с нами дед Пергачёв (запомнила фамилию на всю жизнь — прим. авт.) — он нам топоры точил, пилы правил, командовал. Летом — на покосе, до „белых мух«. Косили литовками, копнили граблями до глубокой осени. Жара, мороз — иди и работай. Денег не знали — лишь бы поесть. Давали шестьсот граммов хлеба».

Однажды они с подружкой пилили лесину, спилили не до конца — пилу зажало. Девчонки в слёзы, деда Пергачёва звать. Он помог, а заодно научил, как двухметровый кряж пилить, чтобы под гору катился.

Бывало, весь день промучаются, а план не выполнят. Потом научились — места поровнее выбирать стали.

Весной сажали морковь, картошку, капусту, брюкву, турнепс. Собирали мёрзлую картошку на полях — пекли «тошнотики». Валенок не было, носили ичиги, в них стелили траву, чтобы ноги не мёрзли. Кожу для обуви выделывали матери. У многих отцы не вернулись с войны.

Весть об отце

Когда заболела мать, Катю и Кешу отправили на заимку. Кеша ухаживал за скотом, а Катя осталась на курорте заготавливать дрова.

К концу войны на курорт стали привозить раненых. Офицеры расспрашивали Катю об отце. Она рассказала, что родной отец служит где-то, но вестей нет — мать подавала в розыск. А отчим погиб.

Один из офицеров внимательно выслушал её, а в следующий свой приезд обрадовал: «Твой отец служит на Курилах. Жив, здоров. После войны вернётся». И он действительно вернулся.

Но у бабушки уже была другая семья. Дед, недолго думая, развернулся и уехал в Сретенск — к братьям.

«Помню, как главный врач курорта прискакал на коне с криком: "Победа!" — голос тёти Кати дрожал даже спустя десятилетия. — Вечером собрали всех в столовой, устроили праздничный стол…»

За паспортом и судьбой

В 1948 году бабушка вышла замуж в третий раз. А в 1950-м у нее родился сын Александр.

Катя в это время работала ночной няней в детском доме. Когда детдом закрыли, директор и бухгалтер собрались в Сретенск — и позвали девушку с собой.

Для Кати это был шанс. Настоящий, выстраданный: получить паспорт и не вступать в колхоз. У колхозников тогда паспортов не было — только тем выдавали, кто из колхоза выходил.

В мае 1950-го Катя с братом Кешей уехали в Сретенск к отцу. На судостроительном заводе работали и родственники отца — дядя Вася и дядя Петя, начальники цехов. Катя устроилась в десятый цех, Кеша — в тридцатый. Жили у мачехи, в семье отца. На жизнь не жаловались. Но когда в 1953 году у них родилась дочь, брат и сестра перешли жить в зимовье, где раньше был курятник.

Так и жили. Так и работали… Тёте Кате уже шёл двадцать первый год, Кеше 17-й. На заводе Катя встретила Петра — своего будущего мужа. Но тогда и не думала, что это судьба. Принимала его за цыгана: уж больно широкие штаны он носил, «красным кушаком подпоясанные…»

Когда Катя вышла замуж, мой отец вернулся к матери. Но это уже совсем другая история.

• P.S. Светлая память тебе, тетя Катя. Спасибо, что успела рассказать.